— Кличут-то тебя как? — явно польщённый выпавшей честью, спросил Захарий.

— Никита.

— Присаживайся, Никита, за стол, сейчас моя хозяйка, Ефросинья Алексеевна, квасом с редькой тебя угостит, а потом и толковать будем.

14

Как Никита не отказывался, Захарий настоял на своём и, пока Никита ел, он выпроводил любопытных правнуков во двор.

Поблагодарив Ефросинью за хлеб и соль, Никита открыл свою сумму и достал оттуда дощечки, покрытые воском, и острые палочки.

— Записывать буду, — пояснил он, — а потом мужи учёные выберут из моих записей то, то что сочтут нужным.

Разговор явно не клеился. Всегда охочий порассказывать за жизнь Захарий сегодня словно язык проглотил. Он как будто стеснялся.

— Что ты, батюшка, мычишь, да не телишься, — укорила его Ефросинья.

— Дак дело-то сурьёзное, тут думать надобно, что сказать, — ответил Захарий.

Никита, увидев его затруднение, решил как-то помочь.

— Захарий Иванович, а Пересвета вам доводилось видеть?

— Пересвета? — тут же загорелся Захарий, — да кто же его, богатыря русского, не знал в то время? Чистый Илья Муромец! Царство ему небесное. Знамо дело, встречал. Он из бояр был, из Брянских, воевода. Страсть был умён в расставлении полков. Где Пересвет полки поставил, там всегда супротивника били. Любил его наш Дмитрий Иванович, а Пересвет ему верным слугой был.

— Вот как? — удивился Никита. — А в летописи я этого не видывал, по летописям-то он инок, при Троицком монастыре состоял. Как же так, Захарий Иванович, воевода — и вдруг в монастырь подался?

Помолчав ещё немного, как бы собираясь духом, Захарий начал свой рассказ:

— Беда с ним приключилась. Года за три до Куликовой битвы пришёл на земли нижегородские татарский царевич Арапша. Дмитрий Иванович уже тогда силу свою знал и воспротивелся Орде чумазой. Послал он в помощь Нижнему Новгороду полки свои московские, а Пересвета воеводой назначил. Невелик был Арапша силой и усмирить его князь хотел, да только позор полки русские для себя нажили. Он, Арапша, сказывали, зело мал ростом был, но воин матёрый. Схоронился он в лесах мордовских, словно в степь ушёл., а сам соколов наших стерёг.